Мария Махова (mahavam) wrote,
Мария Махова
mahavam

Category:

Настя, Галя, Лена

Три поэтессы ивановской земли.
Объединяет их не только поэзия, но и то, что не стало их очень рано –
в лихие девяностые…



– Настя –


«Улыбнусь и уйду…»

С Настей Авдеевой мы познакомились в конце 80-х – начале 90-х в литературном объединении «Ковчег». Настя казалась самой маленькой, практически школьницей, хотя уже публиковалась в наших газетах и многотиражке Ивановского университета.
Поэты в объединении были разные: и поющие, и кричащие, и «мистические», и мозг напрочь выбивающие, а Настя… Она была «девочкой на воздушном шаре», прилетевшей сюда с облаков. Она всегда была немножко не отсюда, немножко не здесь. Улыбка, немного рассеянный взгляд, негромкий голос. И стихи её – такие же негромкие, немного воздушные, добрые.
Настя была очень доверчивой – мне кажется, она верила вообще всем. Как будто за спиной не было никакого опыта, а, может, и не было – она ведь совсем молоденькая была. Ей нравились все люди на свете. И все стихи всех поэтов. Она была уверена, что её окружает очень добрый мир, а другой мир, злой – он был где-то в стороне, он её не касался. Так и было до поры – до времени…
Настя закончила мед. колледж и с 1998 г. работала медсестрой в хирургическом отделении 4-й гор. больницы. Она и профессию такую выбрала, чтобы людям помогать – у неё было очень доброе сердце.

Трагическая гибель Насти в апреле 1999 -го нас всех потрясла… Что именно случилось, понять было трудно: Настя с приятелями пошла на рок-концерт и не вернулась домой. Нашли её через какое-то время в подвале одной из новостроек, в мед. заключении написали, что смерть наступила от переохлаждения. Было ясно, что это убийство, но виновников так и не нашли (да особо и не искали)…
Весёлый воздушный шарик, доверчивый и лёгкий…Насте было всего 25…
Ежегодно в 20 школе, где она училась, по инициативе школьного музея проводится День поэзии, посвящённый её памяти. В 2000 году её мама Саландина Н.А. издала книжку Настиных стихов. Вот так Настя и стоит у меня перед глазами, улыбающаяся… И тихо говорит:

«Улыбнусь и уйду, и не дрогнет туман на рассвете,
стайку призрачных сказок пасущий на спящем лугу.
Тишина как хрусталь.
Нет лекарств
от молчанья на свете,
лишь душа
жестяным колокольчиком
пестует мглу...»


* * *
– Галя –



«Куда-то я ехала, только не помню, куда…»

Я не знаю, почему нас поселили в один номер. Это был поэтический семинар в санатории рядом с городом, и туда собрали молодых поэтов, чтобы они от местных немолодых классиков услышали, какие у них, молодых, стихи. Кажется, она сама попросилась в мой номер – и мы везде с ней опаздывали, мы с ней или ползли, или почти бежали.
— Нужно что-нибудь изобрести, — говорила я ей, помогая спуститься с лестницы. — Давай я тебя посажу на перила, и мы скатимся быстро вниз!.. Нет, ну надо же и тебе когда-нибудь научиться кататься по перилам!..
Галя тонко смеялась и отвечала своим слабым голоском:
— Нет-нет, Маша, пожалуйста! Перила не для попы, перила для рук, я буду выглядеть неприлично!..
Спустившись, я сажала её в коляску и почти бежала в другой корпус. На самом деле с этими колясками особо не побегаешь. Но Галя говорила, что с таким «ветерком» она не ездила никогда.

Поэтесса Галя Волкова из Кохмы была инвалидом детства. И с детства же писала стихи, хорошие стихи, живые и радостные, романтические и печальные, — вся её жизнь проходила в её голове, она могла только выдумывать и писать, и ещё читать книги. Ей нравилось, что я рядом, что мы живём в одном номере, что можем болтать, как подружки, что я всё время её смешу и не смотрю как на больную — я могла её подколоть, накрасить ей глаза, рассказать крамольный анекдот. Она тоненько смеялась и протягивала ко мне руки. Её руки всегда были холодными. Галя всех вокруг любила и жалела. Так, на печально-лирические стихи одного молодого поэта она сказала мне:
— Боже мой, какой молодой, и столько страданий!.. Он столько перенёс, как он несчастен. И ведь ему ничем нельзя помочь!..
А на стихи старого и умудрённого сединами местного классика, ветерана войны, она тихо произнесла:
— Что бы он ни написал, всё будет правдой и хорошо. Ему можно.
Тогда, я помню, пустилась с ней в жаркий спор насчёт «можно» и «правды». Но она замахала руками и взволнованно пробормотала:
— У него всё равно уже всё позади, разве тебе его не жалко?.. Это у нас всё впереди. А у него — только память.
И я согласилась. Ведь у нас действительно было всё впереди.

После семинара мы виделись ещё пару раз — Галю привозили на заседания нашего литобъединения. Она всё время звала меня в гости, но у меня никогда не было свободного времени. Я могла ей только изредка звонить. В начале девяностых, когда был кризис в стране, я смогла достать кое-какие сухие продукты, шоколад, что-то ещё. Купила ей пуховый платок, так как она всё время мёрзла. Собрала довольно большую посылку и отправила ей с почты подарком от Деда Мороза на Новый год. Обратным адресом была «Резиденция Деда Мороза». Я знала, что Галка верит в чудеса и примет это всё за чистую монету. И заранее представляла её удивление и её счастливый смех, как они разбирают посылку с её мамой и с восторгом рассматривают немецкий шоколад, который мне достался по случаю. А мы ведь такого и не видели никогда, и не ели никогда. В зелёной обёртке, с орешками, с названием «Альпенгольд»…

…Как-то, разбирая архивы, я нашла листок с её стихотворением: «куда-то я ехала, только не помню, куда…» Я бросилась к телефону, набрала её номер, но трубку никто не взял. Чуть позже я узнала, что Галя умерла. И что друзьям она любила рассказывать про разные чудеса, которые всё время случались с ней, и как она даже дружила с настоящим Дедом Морозом и каждый Новый год ждала его в гости. А он стучал ей ночью в окно, но ни разу не решился зайти.

«Куда-то я ехала, только не помню, куда,
Колёса стучали и бредили снами,
И там, за окном, проходили века и года
В молчаньи…»
(Галя Волкова)


* * *
– Лена –



«Если я умру, это значит, что рядом не было бумаги и ручки…»

...Где-то там, высоко-высоко, есть планета. Её открыли крымские астрономы и дали ей имя – «Рощина». И, возможно, душа Лены обрела покой именно там, на маленькой планете, которую не видно с Земли…
Да и на Земле Лену не особо видели – трудно ей было здесь, бесприютно, почти мучительно…
Когда я читала книгу Лены, изданную уже после её смерти, я думала, как до обидного странно, что мы ни разу с ней не пересеклись, когда она жила и работала в Иваново – у нас было очень много общих точек соприкосновения, много сходных тем... В 90-е поэтическая братия довольно бурно жила: был и «Ковчег», и собрания в доме Пророкова, и много выступлений и акций. Но в силу своей интроверности и нежелания завязывать новые дружбы и отношения Лене любой шум и компании были лишними. Да и город ей был не родной. И большинство из нас узнали о ней только после её гибели.
Настю и Галю я всё-таки знала, они жили рядом и мы пусть редко, но виделись, для меня это люди не из книг, а реальные девочки, ушедшие рано, но успевшие оставить во мне свой голос, интонацию, улыбку…
Чтобы понять Лену, мне нужно было через её дневники и письма вернуться туда, в развал 90-х, пройти с ней по грязным улицам, посидеть рядом в одинокой комнате, наблюдая, как падает снег за окном в свете ночного фонаря и мысленно говорить с ней о жизни, о смерти и о той мнимой свободе, о которой так все мечтали когда-то…

Лена родилась в Родниках, закончила Воронежский университет и приехала в Иваново, где после долгих мытарств нашла работу редактора детской газеты.
Рощина прежде всего литератор, филолог и очень талантливый кинокритик. После неё остались стихи, письма, дневники и эссе, поражающие своей глубиной и трагичностью восприятия окружающей жизни. Меня не покидало ощущение, что там, в глубине души, она знала, что быть ей здесь не так уж и долго.

«Я не помню ни дня, когда я была бы счастлива с человеком. Люди всегда приводили с собой боль. Порой она была так сильна, что я принимала её за счастье»…
Лена не любила Иваново, здесь не было для неё ничего родного – ни одной улицы, ни одной души, ни одного запаха: «Город, где хорошо не жить, а умирать. Погибать. Грязь, лопухи, репей, голод и особая нищета духа, какая-то невероятная его скудость. Кругом – знаки вырождения и гибели. ..Хочу города, который хранил бы мой романтизм во мне…
…Мир не замечает моего присутствия, как не заметит и моего отсутствия. Значит, я легко могла не быть. Так могла бы, или всё-таки нет?..»
Духовный мир Рощиной бездонен и свободен. Там Кафка, Булгаков, Цветаева, Малевич, Тарковский, Курёхин – она со всеми находит общий язык, и язык её талантлив и насыщен. Это – её друзья. В реальности, как оказалось, их не было. По-крайней мере рядом с ней.
«Бог даровал слова как единственную защиту от мира. У меня другой – нет. Если я всё-таки преждевременно умру, это значит, что рядом не было бумаги и ручки…» – записывает она.

Лена ищет, за что зацепиться, как не растерять себя, сохранить, не упасть окончательно в яму нужды и бессилия. Там, в институте, всё казалось простым и понятным – здесь же ты никто и нигде, и тебя не ждут, тебя просто не знают, да и не очень хотят знать…
«Я уже устала от комплекса всесоюзной нищеты и озлобленности. Я устала от разговоров о ценах, от страхов, от совдеповского скотства.
- Дяденька, разрешите нам жить!
Положи этому предел, Господи! И вспомните, наконец, о том, что человек сможет всё, если сохранить его душу»…

В 1992 г. она поступает во ВГИК на заочное, на сценарный факультет – теперь бы ей хотелось перебраться в столицу: «… сейчас есть обмен на Москву, но нет разрешения… Я уже и туда и сюда рыпалась, не выходит никак. Так что придётся, видимо, в Ленинбург…»
Нет разрешения на обмен квартиры в Москву, ну тогда хотя бы в Санкт-Петербург – но получается довольно сложная цепочка: обмен своей квартиры в Воронеже и квартиры матери в Иваново на Воронеж – с тем, чтобы потом поменять это жильё на квартиру в Питере. И она едет в Воронеж.

Перед отъездом Лена записывает: «Целыми днями хожу и прощаюсь со всеми – мысленно. Вблизи не могу, вблизи – боюсь: зачем им нужна моя нежность, если не нужна я? ..
Как легко смотрят они в будущее в стране, лишившей надежды и не такие сердца!…Чувство такое, что еду умирать…»
Лена найдёт вариант обмена и вернётся в Иваново – на вокзале её встретят риэлторы и она пригласит их к себе домой…
А дальше – всё... Один выстрел из самодельного револьвера. Мошенники забирают её документы и даже успевают буквально за пару дней продать её квартиру…

Убийц Лены (мать и дочь) довольно быстро найдут и дадут им срок, сейчас они уже на свободе… А Лены – нет, её больше нет на земле, и такой уже не будет… Она прожила всего 26 лет. И остаётся только предполагать, на какие вершины она могла бы подняться, благодаря своему дарованию…
Всё было не зря, Лена. Здесь остались твои книги и стихи. И память, и твоя любовь.

«Я старалась постигнуть слепую науку добра
У хранителей сказок и тёплого, чёрного хлеба.
Я искала пути, что темнее пути серебра,
Недоступней седьмого и сотого неба…»
Елена Рощина



Tags: друзья, жизнь и смерть, иваново, память, поэты
Subscribe

  • 9 мая

    ежегодное теперь уже. сегодня у мамы День Рождения, ей бы исполнилось 85 * * * Вот и май пришёл незаметно. Скоро лето по всем подсчётам. Мама…

  • С Днём Победы!

  • Гриша, Оля, Саша

    Хороший день 8 мая, а почему – мы это знаем, ведь родились сегодня наши Григорий, Чикина, и Саша! УРА! Поздравляю, дорогие! Живите и творите…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 15 comments

  • 9 мая

    ежегодное теперь уже. сегодня у мамы День Рождения, ей бы исполнилось 85 * * * Вот и май пришёл незаметно. Скоро лето по всем подсчётам. Мама…

  • С Днём Победы!

  • Гриша, Оля, Саша

    Хороший день 8 мая, а почему – мы это знаем, ведь родились сегодня наши Григорий, Чикина, и Саша! УРА! Поздравляю, дорогие! Живите и творите…