Мария Махова (mahavam) wrote,
Мария Махова
mahavam

Categories:

Последние дни Мандельштама

Зима всё ближе, холодно, темно.
Ещё покуда время листопада.
Неделя, две… А, впрочем, всё равно.
«Маторин, я боюсь, постойте рядом…
Барак мой в окружении врагов,
мне яд сегодня приносили утром…»
А зэки злятся: «Он у вас «того»!..
Его держать на привязи и в дурке!..
Паёк чужой хватает – дали б в глаз,
и придушили – свой же жрать боится!»
«…я смерти не боюсь, но отравиться
боюсь – остался жив на этот раз…»

Мусолит карандаш, глядит в листок,
почти страдая от любого звука,
всё кутается в жёлтое пальто,
подаренное как-то Эренбургом,
«…нет, всё нет так, я тень одной строки,
да и одна сегодня – слишком много,
я лучше почитаю вам стихи,
нет, не свои – Ахматовой и Блока»…

Идёт, качаясь, замер у дверей –
отсюда никуда уже не деться,
друзья не знают, как он постарел,
одни глаза – огромные, как в детстве,
одни глаза – с тех, дальних островов –
почти убитых, брошенных с разбега
на эти нары – верхние – его,
прибежище серебряного века…

«…А Белый – гений… Среди всех морей,
и всех земель, смотри – идёт, безумец!…»
Всё слышится – зовёт его Андрей,
откуда-то из городов и с улиц,
жизнь подчиняя ритму и стиху…
«Смотрите все, как он летит над нами!..»
«Ты что, Эмильич?..» – «Дайте сахарку… –
он произносит белыми губами, –
а дальше, по этапу, – всё зима,
а где-то под Москвою Надя мёрзнет,
я написал ей нынче два письма,
там, в голове… прозрачные, как воздух…»

…Куда нас гонят?.. Слышу только пульс
здесь, у виска…. Не слушаются ноги….
Как страшно, мама… Скоро я вернусь,
но мне отсюда не видать дороги.
Там лёд и снег, как белая крупа,
там белый свет за серой пеленою…
Как холодно…
Как холодно…
Упал...
Тридцать восьмой.
Декабрь.
Двадцать седьмое.

* * *


* * *

…В мае 1937-го Осип и Надежда Мандельштам вернулись из Воронежской ссылки, как раз к выходу постановления «Об антисоветских элементах» и о выселении неблагонадёжных граждан из Москвы, Ленинграда и Киева. Жить было негде и не на что, помогли друзья: деньги на лето им собрали братья Катаевы, Михоэлс, Яхонтов и Лозинский, и Мандельштамы уехали в Кимры, в село Савёлово, в 130 км от Москвы.

Но зимой в летнем домике жить было невозможно. «Поезжайте в Калинин, там Эрдман, его любят старушки…» – сказал Исаак Бабель, – и с лёгкой руки Бабеля на 4 месяца Мандельштамы оказались в Калинине, где снимали комнату в избе на 3-й Никитинской ул., 43.
Мандельштам продолжает искать работу, хотя бы переводческую, но тщетно. Вовсю идут аресты, обстановка напряжённая – и тут совершенно неожиданно московское начальство даёт Мандельштамам путёвку в здравницу на два месяца, в Соматиху – Мандельштам радуется, как ребёнок, не подозревая о том, что это ловушка – их просто до поры до времени заперли в одном месте. И это время наступило – за Мандельштамом пришли 2 мая.
Вся операция заняла около 20 минут, Мандельштам даже не успел надеть пиджак – накинул поверх рубашки пальто, так и вышел.
Проводить Осипа Эмильевича до станции его жене позволено не было. В ночь перед арестом ей снились иконы: «сон не к добру» – запишет она.

Бутырка, Лубянка, приговор: пять лет исправительно-трудовых лагерей – 8 сентября Мандельштам был отправлен этапом на Дальний Восток.

В октябре 1938 года эшелон прибыл на безлюдную станцию Вторая Речка, в 6 км к северу от Владивостока.
Это был пересыльный лагерь, откуда отправляли на Колыму, но Мандельштам по слабости здоровья попал в отсев и последние 11 недель своей жизни провёл в этом лагере.
Ещё в вагоне-изоляторе Мандельштам отказывался от казенной пищи в страхе, что его хотят отравить, буквально изнуряя себя голодом – расшаталось не только физическое, но и психическое здоровье поэта.

В лагере были ссыльные, знавшие его стихи, – не раз ему оказывал свою поддержку чемпион по борьбе Маторин, защищавший его от зэков, пытающихся побить Мандельштама: тот выхватывал чужую пайку хлеба с подноса в страхе, что его собственная – отравлена.

(Из воспоминаний Меркулова:
«Распределяя хлеб по баракам, я заметил, что бьют какого-то щуплого маленького человека, спрашиваю: „За что?“ В ответ: „Он тяпнул пайку!.. Это сумасшедший Мандельштам!“
С Мандельштама сыпались вши. Пальто он выменял на несколько горстей сахару. Мы собрали для него кто что мог: резиновые тапочки, что-то ещё. И он тут же продал всё это и купил опять же сахару»).


В первые дни пересылки Мандельштам охотно читал стихи, часто – других поэтов и переводы, говорил, что мечтает написать поэму об Андрее Белом. Бывало, что за еду сочинял для блатарей какие-то куплеты и развлекал их стихами – еды из рук блатарей он не боялся.

Начиная со второй половины ноября Мандельштам стал быстро сдавать и слабеть – он очень сильно недоедал, плохо переносил холод и авитаминоз – слабея, он всё больше молчал, а 20 декабря окончательно слёг и практически больше не вставал.

Лагерь валился от сыпняка, бараки закрыли на карантин. Главным лечением была борьба со вшами, боролись с ними «сухой баней» – заключённые раздевались и их одежду «прожаривали». Около часа в холодном предбаннике в лютый мороз голые люди ждали свою одежду.
Самостоятельно до бани Мандельштам дойти не мог, его вели под руки двое «политических» – он полз за ними, закрыв глаза.
В бане он разделся и стоял молча, затем кто-то крикнул «забирайте одежду!», Мандельштам вздрогнул, схватился за сердце и рухнул на пол….

…Тело обернули простынёй и опустили в братскую могилу-траншею, затем присыпали землей и притоптали. Так хоронили всех заключённых в пересыльном лагере Вторая речка близ Владивостока.
…….

(последняя фотография из "дела Мандельштама" где он как раз в пальто Эренбурга)




Tags: вечное, история, поэты
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments