Мария Махова (mahavam) wrote,
Мария Махова
mahavam

Categories:

Неподражаемый Вертинский



«Свою вступительную речь «поэт» начинал так: «Пардон, мсье! Волею судеб очутился вне бортов общественного положения. Скитаюсь в океане бурь и невзгод. Нуждаюсь в сентиментальной поддержке, ибо нет ни сантима. Донз муа кельк шоз пурбуар!»
И мы давали последние пятаки, сбережённые от завтраков. Надо же было поддерживать искусство!»

* * *
«Жизни как таковой нет! Есть только огромное жизненное пространство, на котором вы можете вышивать, как на бесконечном рулоне полотна, всё, что вам угодно. Вам нравится токарный станок? Влюбляйтесь в него! Говорите о нём с волнением, с восторгом, с экстазом, убеждайте себя и других, что он прекрасен!
Вам нравится женщина? То же самое. Обожествляйте её! Не думайте о её недостатках!
Вам хочется быть моряком? Океаны, синие дали... Делайтесь им! Только со всей верой в эту профессию!... И вы будете счастливы какое-то время, пока не надоест токарный станок, не обманет женщина, не очертеют море и вечная вода кругом. Но всё же вы какое-то время будете счастливы».

* * *
«А раньше жили не спеша….
Умирали тоже спокойно. Бывало, дед какой-нибудь лет в девяносто пять решал вдруг, что умирает. А и пора уже давно. Дети взрослые, внуки уже большие, пора землю делить, а он все живет. Вот съедутся родственники кто откуда. Стоят. Вздыхают. Ждут. Дед лежит на лавке под образами в чистой рубахе день, два, три... не умирает. Позовут батюшку, причастят его, соборуют...
не умирает. На четвертый день напекут блинов, оладий, холодца наварят, чтобы справлять поминки по нем, горилки привезут ведра два... не умирает.
На шестой день воткнут ему в руки страстную свечу. Все уже с ног валятся. Томятся. Не умирает.
На седьмой день зажгут свечу. Дед долго и строго смотрит на них, потом, задув свечу, встает со смертного одра и говорит: "Ни! Не буде дила!" И идёт на двор колоть дрова».

* * *
«Продав на Трубной площади свой киевский фрак, я снял у какой то дворничихи за три рубля угол, оклеил стены открытками и начал новую жизнь. Надвигалось трудное время. Профессии у меня — никакой, а найти работу в Москве было почти невозможно. Вот теперь, когда я вспоминаю то время, я сам не могу понять, как же и на что я жил тогда? Денег у меня не было. Друзей тоже. А вот жил же как то! Очевидно, на одном энтузиазме.
В дальнейшем всё же постепенно появлялись знакомые. И хотя никто из них и не думал принимать какое либо участие в моей судьбе, тем не менее я всё таки как то существовал в куче московских квартирантов из Киева. Они существовали, и я существовал, они дышали, и я дышал. Они обедали. И я… не обедал. А всё таки жил всем назло».

* * *
«Каждые пять часов менялись сестры и помощники, а я оставался. Наконец приток раненых иссяк. Простояв на ногах почти двое суток, я был без сил. Когда мыл руки, вспомнил, что давно ничего не ел, и отправился внутрь оранжереи, где было помещение для персонала.
Раненые лежали как попало — на носилках и без, стонали, плакали, бредили. В глазах у меня бешено вертелись какие то сине-красные круги, я шатался как пьяный, мало что соображая… Вдруг я почувствовал, как кто то схватил меня за ногу.
— Спойте мне что нибудь, — попросил голос.
Я наклонился, присел на корточки. Петь? Почему? Бредит он, что ли?
— Спойте… Я скоро умру, — попросил раненый. Словно во сне, я опустился на край носилок и стал петь. По-моему, это была «Колыбельная» на слова Бальмонта:

В жизни, кто оглянется,
Тот во всем обманется.
Лучше безрассудною
Жить мечтою чудною,
Жизнь проспать свою…
Баюшки-баю...

Закончил ли я песню — не помню… Утром мои товарищи с трудом разыскали меня в груде человеческих тел. Я спал, положив голову на грудь мёртвого солдата».

* * *
Я ненавижу телевизор. Из за него приходится выкидываться из кабинета уже в семь часов вечера: приходят подружки дочерей. Я собираю свои несчастные листки и черновики и иду покорно в столовую — работать. Если там не гладят и не кроят. Пристроившись где нибудь на уголке, я с трудом выковыриваю из головы какие то «воспоминания», крепко закрыв три пары дверей, чтобы не слышать, как уважаемые товарищи по искусству орут благим матом, изображая волевых людей и героев! За что мне сие?.. Даже разложить свой материал на столе нельзя как следует. Стол завален учебниками. Трогать их нельзя. Дочки вернутся после телевизора доделывать уроки. А меня сейчас уговаривают купить магнитофон. Нет! Дудки! Через мой труп! Так вот, раньше ничего этого не было и в помине. Помню, был у тёти Мани на хуторе музыкальный ящичек, который играл две-три песенки, да и тот был сломан…»

* * *
«Не успеешь с человеком познакомиться, смотришь — уже надо идти на его панихиду! Люди «кокаются», как тухлые яйца. У всех склерозы, давления, инфаркты. И неудивительно. Век такой сумасшедший. От одного радио можно с ума сойти. А телефоны? А телевизор? А всякие магнитофоны? Ужас! Кошмар! И все это орёт как зарезанное, требует, приказывает, уговаривает, поучает, вставляет вам в уши клинья! И везде: в собственном доме, на улице, в магазинах, в учреждениях, у соседей. Где хотите.
И заметьте, что это просто садизм какой то. Люди иногда даже не слушают, например, радио, а выключить не позволяют: «Пусть говорит». — «Зачем?» — «Так…» Они точно боятся, что если оно замолчит, то будет хуже. Не дай Бог, ещё что нибудь случится. Сплошное засорение мозгов какое то! Ни почитать, ни подумать, ни сосредоточиться невозможно».

* * *
«Недавно младшая дочь обнаглела и говорит: "Папка, ты дурак!". Я был потрясен такой наблюдательностью...»

* * *
«Меня ужасно раздражают люди, живущие прошлым. Во-первых, они немилосердно скучны в своей неподвижности.
Во-вторых, они безбожно врут и путают даты. Всё уже перемешалось у них в голове…»

* * *
«Америка вообще очень утомляет. Если вы не привыкнете к этому шуму и грохоту, к этой суете, беготне и крикам, как привыкают на войне к канонаде, свисту пуль и снарядов.., — вы будете больны. Две вещи особенно надоедают: радио и реклама. Радио повсюду, вплоть до уборных. Вы просыпаетесь под его болтовню, потому что во всех отелях оно вделано в стену и чёрт знает, где находится выключатель. Оно преследует вас во всех магазинах, офисах, кафе, в такси… А реклама положительно сводит с ума. Если то же радио даёт, например, концерт Яши Хейфеца, то каждые пять минут концерт прерывается, и вам напоминают, что этим концертом вас «угощает» фирма сигарет «Честерфильд»…
Реклама лезет вам в глаза и в уши везде и всюду: из газет, журналов, радио, с огромных светящихся вывесок, она бежит впереди вас на тротуарах и по барьерам крыши, гонится за вами в метро, автобусах и такси, преграждает вам путь огромными транспарантами… Миллионы лампочек с вечера и до утра выплясывают какие-то затейливые световые картинки… Спастись от них никуда нельзя. «Пей кока-кола!» — приказывает вам реклама на каждом шагу. И вы подчиняетесь. В Европе вы не могли взять его в рот, но здесь… Вам лень думать, что бы такое выпить? Ну, черт с ним! Давай кока-кола!»

* * *
«В общем, я считаю, что в нашей бурной, торопливой и занятой жизни самое главное — это «добежать до кладбища вприпрыжку»…

Из книги «Дорогой длинною…»
Александр Вертинский



Tags: великие, история, память, поэты
Subscribe

  • раз- два- три- отомри

    Так через боже мой, всё не то, тащишь себя в новый день, как в школу, снова твердишь: у нас дел по горло, сосредоточься, сосредото... Ну, раз-…

  • из наблюдений

    У знакомой близкого родственника с симптомами РС положили на обследование в психоневрологический диспансер. В палате лежало ещё пять человек с…

  • Алёша

    А у первого сына глаза были синие, как река. Унесла речка синяя первого сына от берега. Да кабы знать, куда на заре его проводила. А Динка знала – в…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments