January 29th, 2018

один

о том же...

Ну это потом накрывает, через какое-то время.
Вроде только придёшь в себя, а потом – опять, и в голове шумит, и внутри ноет, и думы какие-то беспросветные о конечности бытия и бессмысленности всего.
Бытиё – ёмоё. Рифма. Очень перспективный и способный поэт. Музыкально-пишущий. Завис на своём четвёртом между двумя бетонными плитами. А давит ото всюду. На работу иди, гений самоистязания. Ручку возьми, напиши себе письмо. Ему уже ничего не напишешь, он над тобой с облака наблюдает. Себе пиши…

Не могу пока ни фотографии смотреть, ни записи слушать – не могу, погружаюсь в горе, как в океан. После смерти Серёги тоже долго не могла, да и сейчас... Голос его как услышу, и всё внутри обрывается. Как-то в телефоне наткнулась на сэмэску Бродской – горло сдавило, поплыло всё перед глазами. Письмо Труханова висит в почте: «Не волнуйся, Маша, чуть позже напишу подробнее…» Не написал. А потом с его аккаунта кто-то ко мне в жж заходил – меня аж горячей волной накрыло: «Серёжа!!» Всё, всё, нет его больше. Не плачь.
Так же было, когда кто-то вышел с Гордоновского. Мысль сразу: «Боря, ТЫ??» Нет, не мистика, просто жизнь продолжается. Жизнь, в которой уже нет стольких жизней…

Захожу на форум к Нике (Катя Бушмаринова), год уж прошёл, надо привыкнуть, понять… Ну да, не ждёшь уже. Вижу её посты и фотографию – сердцебиение учащается. Нет, не могу смотреть даже через год. Внутри болит так, что куда бежать, не знаешь.

У меня в детстве понимание справедливости такое было: если мне кто-то делал больно, то я обещала себе, что никогда в жизни ни с кем не поступлю ТАК. Боль на мне должна остановиться. Осознание собственной боли как посыл беречь других. Никогда не обзывалась, никогда никого не била. Не подставляла, не говорила о других гадостей. Я проходила всё это, я знаю, как это. Я никому не хотела боли.
Когда у меня бабушка умерла, я сказала себе: «Я никогда не умру. Я не хочу никому причинять таких страданий». Это было давно, чрезвычайная какая-то глупость – не принятие смерти, это же неминуемо. Хорошо, я умру, но пусть никому не будет больно!... Но зачем же тогда ты жил, если всем всё равно?..
Больно.
Человек уходит не сразу, в большинстве случаев – не внезапно, ты к его уходу как бы готовишься, всё понимаешь… Нет, ни фига. И всегда всё внезапно. И всегда какая-то надежда на чудо. Чудо-юдо, ты откуда. Чудо-юдо, смерть повсюду. Чудо-юдо, отвяжись. Нафига такая жись…

…И вот которое уже утро – мысль: Лёни больше нет… Нужно написать что-то, поработать, а внутри – пропасть. Нет человека моего драгоценного. Вот его письма, вот адрес... Но умирал как тяжело… А теперь ему хорошо уже, и всё позади. Радуйся и живи, Мария!..

Да я радуюсь. Да я живу. Как будто тащу сама себя на санках по белу полю, по белу свету... Ветер в лицо… Ветер, ветер на планете, кого хочешь выбирай

снег и фонарь

третий

– Это всё пустое, – она говорит, – пустяк.
Нужно мне поверить, пройдёт, будто сон и сплин.
В этом доме двое, а третьим пришёл сквозняк.
Открывает двери, как будто он здесь один.

Будто он хозяин и крутит своё кино.
Будто всё он знает без сносок и без реприз.
И тетрадь листает, распахивает окно.
И ползёт по краю карниза, срываясь вниз.

– Пусть он будет третьим, иль пусть уберётся вон. –
говорит он тихо и ей подаёт вино.
– Это ветер, ветер, – она говорит. – Всё он.
– Пусть он будет третьим, налей ему всё равно.

И она кивает, и третий берёт бокал.
Наливает ветру и смотрит, а что теперь?..
И вдруг всё стихает, как не было сквозняка.
Будто закрывает невидимый кто-то дверь.