November 3rd, 2020

слоники

бывает и так

Обычное дело, но, как специально,
сегодня особенно как-то печально,
перрон, суета, он идёт вдоль вагонов,
ну, мало ли в жизни бывало перронов,
чудес не бывает, а где их видали?
Никто ведь не ждёт его там, на вокзале,
не встретит, не бросится с криком на шею –
он знал, что опять не увидится с нею –
она далеко и она не приедет,
хоть он столько лет её именем бредит,
ну, хоть позвонить! Ну чего уже проще…
Минуя вокзал, он выходит на площадь.

Ну да, позвонить… Достаёт телефон…
Сейчас позвонит ей и скажет, как он
то ехал куда-то по выбитым трассам,
то с кем-то сходился, то снова прощался,
грустил вечерами и слушал шаги
за дверью, но там приходили к другим,
к другим приходили, с другими встречались,
других обнимали, поили их чаем,
а он снова ехал и ехал куда-то,
мелькали дороги, названья и даты,
а он снова думал: ну как там она?
Что делает нынче? Одна? Не одна?..

И вот он на лавку присел с телефоном,
как будто один в этом мире огромном,
встал с лавки, прошёлся, придумал две фразы, –
да нет, всё не то, и не сходятся пазлы,
какая-то глупость, всё тупо и мимо…
И всё повторял про себя её имя.

Но вдруг… Среди лиц бесконечных прохожих
он видит – её!.. И поверить не может –
откуда? Она? Это чудо, и только,
но это – она!.. Как в замедленной съёмке –
идёт, улыбаясь, и машет ему…
Он смотрит, не веря себе самому.

И, будто бы став невесомей и легче,
он делает шаг, и другой – ей навстречу,
и сердце стучит всё сильнее в груди,
и он к ней уже не идёт, а летит…

…Вы скажете, что не бывает такого,
но вы мне поверьте, вот честное слово,
что это не сказки, не бред, не пустяк –
всё в жизни бывает, бывает и так.

с флейтой

Михаил Кукулевич. 40 дней...

Миша…
удивительный, атмосферный, единственный в своём роде.
На 40-й день душа покидает землю и отправляется в иные сферы… и я вот думаю… – да, все когда-то уходят в Вечность... Встречаться с теми, кто давно нас ждёт... Уже другими будут наши встречи…
…хотя, кто знает…

..А ведь там уже целый фестиваль собрался… И где-то на небесной поляне Наташка Бродская со списками своими: «Михаил Анатольевич, Вы поёте после Валеры Чечета, сейчас на сцене Лёня Альтшулер, а только что была Лена Касьян». И идёт к сцене Серёжа Труханов, и улыбается. А у костра сидит Гена Жуков, в небо смотрит. И Володя Цывкин рядом. И много там любимых и родных, и Миша кивает, и Мише хорошо…

…Всё это время с Мишиного ухода я думаю и вспоминаю о нём. Он был мне дорог, он был близким мне человеком по духу, по мировоззрению, по атмосфере. Когда мы встречались, то тут же начинали что-то рассказывать друг другу, смеяться... Виделись мы нечасто, раз или два в год, на фестивалях, иногда он приходил ко мне на концерты в Москве. Но здесь, в сети – практически каждый день. И ещё мы с ним задумывали наш общий концерт, на двоих… Не знаю, с чего у меня была такая уверенность, что Миша будет жить если не вечно, то лет сто – точно?.. От него всегда шёл такой покой и какое-то сверх-знание, что всё будет хорошо, что даже как-то странно было думать о его возрасте, каких-то там болезнях или другой грустноте. Нет же, мы всё успеем!..
Нет…
Здесь – не успели…

"Вдох, выдох – и строчка.
Вдох, выдох – и точка…"
(М.К.)

Он всегда удивлял меня, более того – восхищал. И в голове возникало: вот чтоб я так жила и пела, когда мне будет столько же!..
Встречаемся на фестивале, а он мне говорит: «А я только что из Магадана прилетел, а по дороге ещё в пару мест успел»… Он был всегда в движении, в планах. Когда у человека много любви в душе, то он, как правило, очень много успевает. И ему даётся много разных граней и талантов.

Миша работал 40 лет врачом ( врач-педиатр), из них 20 детским реаниматологом, причём реанимационную педиатрическую подстанцию он сам же и организовал, и сам же ей заведовал. Миша говорил, что никогда не воспринимал медицину только как науку. «Я всегда воспринимал её как дело милосердия. – говорил Миша. – И ушёл, когда началась страховая медицина и крушение всего». Он ушёл в медицинскую журналистику, а затем в преподавание в школе.
Но пациенты всё равно о нём не забывали. Смешно рассказывал, как однажды в два часа ночи раздался звонок, женщина что-то мямлит, извиняется, и на фоне её причитаний он слышит крик: «Позови мне Кукулевича, ты что, хочешь, чтобы я помер?!» А Кукулевич был такой человек – помереть никому не давал 

Расскажу ещё одну вещь, которая меня впечатлила.
Мишин отец погиб в 42 году, Михаилу Анатольевичу было тогда два года и два месяца всего. Уходя на войну, отец оставил сыну письмо, которое мама дала ему прочитать в 14 лет. Отец писал ему, чтобы, когда он вырастет, он был добрым не как Фальстаф, а как Дон Кихот Ламанчский. И чтобы читал Нагорную проповедь.
Вот эта связь – отца и сына, она через всю жизнь прошла. По доброте Миша мог бы побить все рекорды, если таковые есть. И доброта его была настоящая, христианская – замешанная не на подачках, а на полной отдаче…

Он постоянно ездил с лекциями и концертами, ходил по школам, рассказывал детям об истории нашей страны, декабристах, Колыме… Пел песни (и не только свои – у Миши был прекрасный, очень душевный голос и тембр), писал книги, записывал передачи по истории русской поэзии на радио. Со своей концертной программой о декабристах он объездил всю Сибирь от Туринска до Читы.

Ничего в нём не было «стариковского» – ни брюзжания, ни какого-то кряхтения и вздохов «про молодёжь». Невероятная интеллигентность, чувство юмора, лёгкость в мыслях. А как он умел поддержать разговор!.. И всегда ему было что вспомнить и рассказать.
Помню, заговорили о «великих», и Миша рассказал о своей встрече с Берестовым, как вместо отведённых на встречу 30 минутах они просидели 12 часов – он спел ему одну песню, потом ещё – Берестов не отпускал Мишу и просил петь ещё, потому что искренне интересовался чужим творчеством и внимательно слушал поэтов.
И Миша был такой же. Он был не просто внимательный слушатель, он умел восхищаться. Искренне, радостно, благодарно.
А когда он не пел сам, то сидел на пенёчке и слушал других. Он любил слушать. Любил делиться. У него был редкий и всё покрывающий вокруг дар – ЛЮБИТЬ.

«Улетая в небо,
ничего не требуй –
ни вина, ни хлеба,
ни глотка воды.
Ничего не надо –
сам полет – награда,
грустная награда
за твои труды.

Но душа не плачет,
радости не прячет,
ей нельзя иначе,
и она не врёт:
в этом мире дольнем
было ей так больно,
а в полете вольном
эта боль замрёт».

(Михаил Кукулевич)




Collapse )