Tags: дети войны

слоники

дети в лагере

Об этом почти не пишут, но была и такая страшная страница в истории нашей страны

"…В сорок втором году в лагерь начали поступать целые партии детей. История их была коротка, ясна и страшна. Все они были осуждены на пять лет за нарушение закона военного времени: «О самовольном уходе с работы на предприятиях военной промышленности». Это были те самые «дорогие мои мальчишки» и девчонки 14-15 лет, которые заменили у станков отцов и братьев, ушедших на фронт.
Про этих, работавших по десять часов, стоя на ящиках — они не доставали до станка, — написано много трогательного и умиленного. И все написанное было правдой.

Не было только написано о том, что происходило, когда — в силу обстоятельств военного времени — предприятие куда-нибудь эвакуировалось. Конечно, вместе с «рабсилой». Хорошо еще, если на этом же заводе работала мать, сестра, кто-нибудь из родных… Ну, а если мать была ткачихой, а ее девочка точила снаряды?.. На новом месте было холодно, голодно, неустроенно и страшно. Многие дети и подростки не выдерживали этого и, поддавшись естественному инстинкту, сбегали к «маме». И тогда их арестовывали, сажали в тюрьму, судили, давали пять лет и отправляли в лагерь.

Пройдя через оглушающий конвейер ареста, обыска,
тюрьмы, следствия, суда, этапа — эти мальчики и девочки прибывали в наши места уже утратившими от голода, от ужаса с ними происшедшего всякую сопротивляемость. Они попали в ад, и в этом аду жались к тем, кто им казался более сильным. Этими сильными были, конечно, блатари и блатарки.

На «свеженьких» накидывалась вся лагерная кодла. Бандитки продавали девочек шоферам, нарядчикам, комендантам. За пайку, за банку консервов, а то и за самое ценное — глоток водки. А перед тем как продать девочку — ощупывали ее как куру: за девственниц можно было брать больше. Мальчики становились «шестерками» у паханов, у наиболее сильных, более обеспеченных. Они были слугами, бессловесными рабами, холуями, шутами, наложниками, всем, кем угодно. Любой блатарь, приобретя за пайку такого мальчишку, мог его бить, морить голодом, отнимать все, что хочет, вымещать на нем все беды своей неудачливой жизни".

Лев Разгон "Непридуманное"

#бессмертныйбарак




слоники

дети войны

Из книги «Дети войны», над которой я работала весь прошлый год, на днях она вышла. (Воспоминания детей войны г. Иваново и ивановской области)

Сын

В 45-м мне исполнилось семь. Помню, как со стороны Болотной улицы мимо нас вели под конвоем пленных немцев. «Так вот как они выглядят, наши враги! Плюнуть, что ли, им вслед? Ком земли швырнуть или слово крикнуть обидное?» – пронеслось в моей голове. А они ногами шаркают, глаза от людей прячут – жалкие все такие, на зверюг не похожие… Вдруг одна женщина из толпы подбежала к немцу и сунула ему в руку какую-то снедь. Тот от неожиданности опешил, да и мы тоже. «Разве можно жалеть врага?» – стучало в моих висках.
А эта женщина будто почуяла мой немой укор и ответила мне тихо:
– Сын мой пропал без вести... Такой же, молодой совсем... Если жив, может, и ему на чужбине руку помощи кто-то подаст. Верю я, мир не без добрых людей. А этот, может, и не по своей воле сюда пришел…
Долгие годы понадобились мне, чтобы отлегло – всё казалось, что неуместен был тот жест милосердия. И только потом я поняла, что невозможно жить со злобой на сердце, что бы там ни происходило…

Голос

В 1947-м с фронта вернулся мой старший брат – и первым делом достал гостинцы. Меня почему-то привлек маргарин – ох и наелась я его до коликов в животе… Потом, вечером за чашкой чая, заваренного ветками вишни, взрослые разговаривали вполголоса. До меня доходили лишь обрывки фраз и событий.
– Расположились на позиции, ведем артподготовку. – рассказывал брат. – После нас в бой должны вступить танки. Наши снаряды летят в сторону противника, а оттуда – ураганный огонь. Грохот, взрывы, земля дыбом. Убиты ребята из моего расчета. И вдруг тихий человеческий голос откуда-то прямо мне в уши: «Отползи от пушки, отползи». Оглянулся – один я, но осмыслять времени не было – подчинился я этому голосу, отполз. И тут же пушку мою разнесло снарядом. Груда металла осталась и огромная воронка… Очнулся в госпитале. Но до сих пор не могу понять: чей это был голос?
А мама в ответ:
– Перед отправкой на фронт я в твой ватник молитву зашила «Живые в помощи». И с Галинкой, сестрой твоей, каждый вечер молились перед иконой Богородицы о спасении твоём. По воскресеньям в храм на службу ходили. Оттуда и «голос»…
Всё верно, молились. Даже лицо батюшки Лазаря по сей день помню. Не могла убедить меня учительница Лебедева в том, что Бога нет, да и лукавила Клавдия Ивановна. Жили мы по соседству, дома напротив, вне школы иногда встречались – видела я своими глазами на её груди медный крестик...
(Галина Петровна Измайлова)

* * *
(9.05.2020)
с флейтой

голос

Из книги «Дети войны», над которой я работаю

Сын

В 45-м мне исполнилось семь. Помню, как со стороны Болотной улицы мимо нас вели под конвоем пленных немцев. «Так вот как они выглядят, наши враги! Плюнуть, что ли, им вслед? Ком земли швырнуть или слово крикнуть обидное?» – пронеслось в моей голове. А они ногами шаркают, глаза от людей прячут – жалкие все такие, на зверюг не похожие… Вдруг одна женщина из толпы подбежала к немцу и сунула ему в руку какую-то снедь. Тот от неожиданности опешил, да и мы тоже. «Разве можно жалеть врага?» – стучало в моих висках.
А эта женщина будто почуяла мой немой укор и ответила мне тихо:
– Сын мой пропал без вести... Такой же, молодой совсем... Если жив, может, и ему на чужбине руку помощи кто-то подаст. Верю я, мир не без добрых людей. А этот, может, и не по своей воле сюда пришел…
Долгие годы понадобились мне, чтобы отлегло – всё казалось, что неуместен был тот жест милосердия. И только потом я поняла, что невозможно жить со злобой на сердце, что бы там ни происходило…

Голос

В 1947-м с фронта вернулся мой старший брат – и первым делом достал гостинцы. Меня почему-то привлек маргарин – ох и наелась я его до коликов в животе… Потом, вечером за чашкой чая, заваренного ветками вишни, взрослые разговаривали вполголоса. До меня доходили лишь обрывки фраз и событий.
– Расположились на позиции, ведем артподготовку. – рассказывал брат. – После нас в бой должны вступить танки. Наши снаряды летят в сторону противника, а оттуда – ураганный огонь. Грохот, взрывы, земля дыбом. Убиты ребята из моего расчета. И вдруг тихий человеческий голос откуда-то прямо мне в уши: «Отползи от пушки, отползи». Оглянулся – один я, но осмыслять времени не было – подчинился я этому голосу, отполз. И тут же пушку мою разнесло снарядом. Груда металла осталась и огромная воронка… Очнулся в госпитале. Но до сих пор не могу понять: чей это был голос?
А мама в ответ:
– Перед отправкой на фронт я в твой ватник молитву зашила «Живые в помощи». И с Галинкой, сестрой твоей, каждый вечер молились перед иконой Богородицы о спасении твоём. По воскресеньям в храм на службу ходили. Оттуда и «голос»…
Всё верно, молились. Даже лицо батюшки Лазаря по сей день помню. Не могла убедить меня учительница Лебедева в том, что Бога нет, да и лукавила Клавдия Ивановна. Жили мы по соседству, дома напротив, вне школы иногда встречались – видела я своими глазами на её груди медный крестик...

(Галина Петровна Измайлова)

слоники

Карлуша

работа над книгой "Дети войны"

.........

Что она, пятилетняя, помнила о долгих днях войны?.. Карлуша только и врезался в память, да как звала его бабушка: «Карлуша, где ты? Воды принеси!..» – «Даа, бабичка!» – отзывался Карлуша и бежал к колодцу с вёдрами.
Чеха Карлушу, пленного солдата вражеской армии, поселили в их дом на временное проживание, покуда власти не разберутся, что с ним дальше делать. Так вот она и прикипела к нему со временем, как к родному. А ещё…

Но мама незваного гостя сторонилась, относилась к нему холодно и с недоверием. Старший брат-подросток пытался его чем-нибудь задеть или съязвить в его сторону. И только для бабушки этот молодой чех врагом не был и относилась она к нему по-доброму: ну, забрали солдатика, не спрашивая, на какую войну – разве он виноват в чём? Молоденький совсем, глаза хорошие. Так и прозвала его ласково: Карлуша. А он называл её «бабичка».

Жили они теперь впятером: мама, бабушка, брат, она, пятилетняя, и вот теперь ещё Карлуша. И стал для неё Карлуша и сказкой, и книжкой, и развлечением.
Речь Карлуши представляла из себя смесь чешско-немецко-русских слов. Говорил он много и обо всём: и про семью свою рассказывал, и про то, как учительствовал до войны в сельской школе, и какие у него были там весёлые дети. А однажды вдруг посерьёзнел и произнёс отрывисто:
– Гитлер и Сталин плохие, слышишь, бабичка? Очень плохие.
Бабушка посмотрела на него молча и ничего не ответила.
– А Ленин хороший! – тут же добавил чех и заулыбался.
– Это он зачем нам тут провокации устраивает? – тихо спросила мама, близко подойдя к бабушке. И, отозвав брата, строго приказала:
– В беседы с «этим» не вступай. Мало ли.
А ей, маленькой, рассказывал Карлуша о своей родине, бормотал что-то, радовался, брал её к себе на колени и говорил:
– Вот моя невеста!.. Буду ждать тебя, когда вырастешь, ни на ком не женюсь!..
А «бабичка» улыбалась и шутила:
– Поди ж ты, заморцкий жених!..
А брат ершился:
– Ещё не хватало, чтоб наша малАя!..
А малОй очень нравилось играть с Карлушей, разговаривать и рассказывать ему о чём-то, и очень нравилось, что она теперь невеста…

А потом пришли за Карлушей и угнали куда-то, а она всё равно его забыть не могла, и даже когда стала уже повзрослее, всё про Карлушу родных своих расспрашивала, -- где он теперь может быть, да в каких краях... И в её романтических видениях возвращался к ней жених Карлуша в её деревню, входил на порог и говорил:
– Ну, где тут моя невестушка?..

– Не надо, не думай ты о нём… – сказала однажды мать. – Есть и воля, есть и пуля. А пуле что, она не выбирает. Убили наверно – не те, так эти. Не выдумывай ничего…

И дочка кивала и больше ничего не выдумывала. Но ни в какую пулю не верила – не мог её Карлуша просто так умереть, от какой-то пули. Если даже он и не вернётся к ней никогда, так, значит, живёт где-то за морями-океанами, в школе работает, детей учит, и, может, рассказывает им о далёком русском селе, где была у него «бабичка» и невеста, и как бегали они с невестой в поле да собирали цветы, да венки плели…

Эх, где ты, Карлуша?.. Может, и жив ещё, может, что и помнит.

слоники

работа над книгой "дети войны"

«Родилась я в тридцать шестом, в сорок первом мне было пять. Отца забрали в тридцать девятом, приговорили, как врага народа, к расстрелу, но потом заменили на 15 лет лагерей. А с началом войны его из лагеря направили на трудовой фронт – рыть окопы вокруг Москвы, где он заболел брюшным тифом – от этой болезни тогда не лечили, ему выдали справку об освобождении и папа приехал в Иваново...
Помню: дом, стол, самовар… Отец на руках меня держит и говорит тихо: «Дочка, наверно, я скоро умру»…

Он умер в сорок втором, мне исполнилось шесть.
Мы остались вдвоём с мамой, она подрабатывала швеёй на дому. «Ивтекмаш» дал нам комнату в доме на улице Тимирязева: две семьи на кухню, кухня крошечная, дом без туалета… Готовили на керосинке. Помню, как пекли особенные блины – из картофельных очистков. Помню, что однажды я пришла домой и упала без сознания – от голода...

В 1944-м я пошла в первый класс в 10-ю начальную школу в Хуторове. Школа была деревянная, маленькая, с печным отоплением. Вот так и осталось в памяти: тихо, в печи потрескивает огонь, а наша старенькая седая учительница рассказывает нам что-то… Или как мы вышиваем кисеты для раненых в госпитале. Мы набивали их махоркой и относили солдатам. Писали под их диктовку письма, складывая их в треугольник. И пели для них песни, и танцевали – а они молча плакали.

Пленные немцы работали на заводе «Ивтекмаш» – помню, один из них был художником и рисовал картины… Мы их жалели, ведь дома их тоже ждали семьи. Немцы были добродушными и всегда нам улыбались. А мы понимали, что многие из них тоже не хотели войны и воевали только по приказу…
А мама… Мама так и осталась одна, хотя за ней и ухаживал один человек и очень хорошо ко мне относился. Но мама меня любила больше, чем этого человека. И, наверное, папу…»

слоники

дети войны

работа над книгой "дети войны"
Антонина Филатовна, ткачиха, д. Чертовищи


«…Сначала немцы избили бабушку за то, что она кормила партизан, а потом погнали по долгой дороге куда-то… Вот так мы шли и шли… А потом нас отбили партизаны и какое-то время мы жили в лесу. Затем немцы разгромили отряд и нас взяли в плен.
Нас пригнали в лагерь и развели по разным баракам: детей отдельно, матерей отдельно. Дети кричали, плакали, звали маму... Теперь нашим домом был барак, а кроватью – холодные нары, жили мы в бараках по 200-300 человек, буквально друг на друге…

Слово achtung мы понимали – это означало, что всем в шеренгу надо встать. Ещё мы научились говорить Guten Abend и делать реверанс. Одеты мы были в мешковины, на ногах – деревянные колодки. Наказания придумывались разные: пугали чертями, ставили на горох, за каждую провинность отправляли в бункер. Говорить по-русски запрещалось. Нас учили считать по-немецки и петь молитвы по умершим немцам. Каждый день на проверке мы твердили: «Гутэнморгэн, оберштурер фюрер» и при этом приседали.
В воскресенье можно было повидаться с мамой и мы очень ждали этого дня. Но потом…
Collapse )
слоники

счастливая

Работа над книгой "Дети войны"

Валентина Андреевна, 89 лет:

– Семья у нас была: бабушка, мама, сестра и я… И брату 12. А папу арестовали и сослали в лагерь, и как раз в первый день войны его поезд попал под бомбёжку. Все выскочили из поезда и по большому лугу побежали к реке. Так он и написал потом в письме, что под открытым небом строили кухню и баню. Погибли многие, а те, кто живой остался, отступали до Череповца. Отец писал письма регулярно: о том, как они трудно шли, о том, как все переморозились…
Где отстал от них немец – не помню… До Череповца они всё же добрались – всю зиму шли. Затем попали в госпиталь и шесть месяцев там пролежали. Последнее от отца письмо было, что посылают их воевать под Москву, куда уже подошёл немец. Отправили их туда на поезде… и под Москвой немцы состав разбомбили… И больше я про отца ничего не знаю.

Мне было 10 лет на тот момент. Мама вставала в три утра. Встанет – хлеб замесит, сходит – обкосит. Павел (брат) стал лет с 13 работать, и меня посылали – я боронила (запрягали лошадь, боронила босиком по полю одна). В обед, покуда кормили лошадь, я бегала домой – мама с бабушкой что-нибудь да сварят, а после опять работать уже до вечера. Вот так это и было.
Ждали отца и учились, и пропитание искали. Школы были только до 4 класса. Ходили в школу за 20 км – всё это правда.

Я про войну да про жизнь что помню: как работали круглыми сутками… И как мама работала – никто так в колхозе не работал, как она: и жала, и косила, и на ферме, и трактористов держала – в колхозе бригадиром работала – всё делала. И прокормила нас всех.
А войну мы как видели? – когда военные проезжали по большой дороге. А больше мы её не слышали и не видели – нас не бомбили.

Зарабатывали, кто как мог – день и ночь вставали по ягоды и по грибы, после ходили в Пучеж и продавали. Наберём, да ещё нужно на базар 20 км идти…
Ну что вспоминать, как жили?.. Жили- горевали… И не до разговоров нам было – всё время работали, отдыхать не умели. Никаких плясок, ничего не было. Нищие все были и всё время работали.
Никакого объявления окончания войны не было – к нам кто-то пришел из Пучежа и рассказал, а так ничего и не знали. С того времени все документы, письма что были – сгорели, ничего не осталось…

Но у нас такая знаете семья – все грамотные. Нужда была кругом, а всё равно все выучились и все квартиры получили, уехали. Только я как родилась в Ивановской области в Пучежском районе, так тут весь век и прожила, здесь и замуж выходила, и всю жизнь на одном месте, в одном селе.
С первым мужем 15 лет прожила, венчались. А со вторым 26 лет прожила, да и тот помер уже... Бабушку схоронила, мама померла, да и брат мой Павел умер уж два года как… Теперь живу одна. А у меня и внучата, и племянники есть, и дом, и хлеб. А у меня всё есть. Счастливая я.

слоники

"дети войны"

Работа над книгой Дети войны
Расскажу вам ещё одну историю, тем, кто читает

...................

…Семья жила в Риге – мама, папа и две сестры: Фае три, сестре тринадцать.
41-й, срочная эвакуация. Трёхлетнюю Фаину и её сестру запихивают в вагон, маме уже не хватает места – дети вопят от страха, мама бежит за поездом и кто-то уже на ходу втаскивает её в окно, но выкидывает из окна их вещи – стоять негде, по ощущениям люди висят даже в воздухе. Так они и едут – без денег, без еды и вещей – мама стоит с Фаей на руках, почти теряя сознание, рядом еле держится на ногах тринадцатилетняя сестра, хочется есть и пить, у сестры от долгого стояния начинают болеть и опухать ноги…
Бомбёжка, поезд останавливается, люди бегут в лес – у мамы и девочек сил никуда бежать нет, наоборот можно посидеть, покуда пассажиры не вернутся. Но возвращаются не все и места в вагоне постепенно освобождаются. За время бомбёжек ни одна бомба в поезд не попала ни разу…

В небольшом селе Владимирской области мама (учитель немецкого) устроилась в местную школу преподавать язык. Жили они там же, в школе – в каморке на топчане, набитом соломой. Сестра спала под столом.
Маленькая Фая не знала русского и поэтому оказалась изгоем – она хорошо помнит, как просила в детском саду за обедом хлеба, но воспитательница требовала, чтобы та говорила по-русски. Девочка тянула руки к подносу с хлебом, но на неё кричали и били по рукам – и она могла только плакать в ответ и ничего не понимать. И она выучит волшебное слово «хлебушко», но и это ей мало поможет…

Collapse )
слоники

работа над книгой "дети войны"

Читаю я военные воспоминания наших бабушек и дедушек, и идёт у меня перед глазами бесконечное кино, эпоха, история – сюжеты и люди, много людей: старики, солдаты, дети, бабы, немцы, русские, украинцы…

...Вот тёть Нюра-сеятель, «Лучший сеятель колхоза», которая за смену по 15 кг зерна сеет, а вечерами играет на гармошке – и за весёлый нрав все её любят и не обижает никто.

...А вот дед, которого от страха, что репрессируют, разбил паралич, и как он лежит на полатях, мычит и всё пальцем вниз показывает, а никто его не понимает. И только спустя годы нашли в погребе небольшой мешочек с серебром и поняли, о чём хотел дед рассказать перед смертью.

...А вот бабы наши идут в сорок третьем босиком в церковь 15 км до Киржача, а обувь несут с собой и только войдя в храм, надевают – обувь жальче, чем ноги, ногам-то что... И на каждую Пасху шли по деревне бабы и пели псалмы – босиком шли, голодные, измученные, мужей потерявшие – шли и пели…

...И как ждали в деревне дождя и позвали батюшку помолиться от засухи, и произнёс он молитву у колодца, забрал в телегу подношения, что крестьяне ему принесли – кто сметаны, кто лучка – и уехал восвояси; а дети смотрели на эту сметану, урча животами, и головою мотали, злясь и не веря. Да и дождя-то так и не было...

...И как пришёл с войны весёлый Проша, а всё, что в виде подарков привёз – два кимоно – жену да детей порадовать. Высокий был Проша, статный – надел на себя кимоно – тут и зарыдали дети, до смерти его вида перепугавшись.

...И как позвали после войны на мероприятие выступать фронтовика, а он вышел на сцену к микрофону, и молчит. Все ждут рассказов, а он стоит и молчит. А потом вытер слёзы, махнул рукой и ушёл со сцены. И все всё поняли. Всё рассказал своими слезами.

...И вернувшийся с фронта танкист дядя Митя – на своих ногах, но слепым и без рук… А Клавка ему рукава к карманам пришила и ведёт его вроде как под руку, и Клавке все в деревне завидуют… Живых мужиков-то всего двое с войны вернулось…

...И эти молодые девки и женщины, не успевшие до войны выйти замуж, а на селе одни похоронки – как стягиваются они по ночам после работы к госпиталю, куда привезли раненых, чтобы успеть полюбить, чтобы главное успеть испытать… И разъезжались потом солдатики и не знали, сколько они ребятишек подарили этому селу, мальчиков или девочек – счастливы были девки, что стали на время войны солдатскими жёнами и впоследствии матерями…

Ах воля-неволя,
теперь всё равно.
А ну, не смешно ли?
А мне не смешно.
И что эта правда
тебе и другим –
умолкли парады,
утихли шаги…
Пустынна дорога
и роща бела,
а в небе высоком
ни горя, ни зла,
ни знака, ни рока,
ни облачка нет,
а в небе высоком…
а в небе…
а в не…

слоники

Баба Зина

Покуда в мире бушует вот это всё, я сижу с утра до ночи и готовлю для работы книгу воспоминаний ветеранов наших, детей войны. Давайте вы отвлечётесь от основной темы и я вам про хорошего человека расскажу – про бабу Зину, которой через два месяца будет 96 лет. Иногда истории жизни наших бабушек и дедушек очень взбадривают.

Родилась баба Зина в крестьянской семье, в Харьковской области, и, как положено, в поле: мать вилы с копной сена подальше отбросила, на копну легла, закричала гибло, застонала долго, и… выдохнула на рассвете, будто с первыми лучами – первую дочь. Обернула младенца в тряпки, положила под копну, обтёрлась – и опять стоговать…
Дети тогда понимали что ли всё – орали мало. Или их не слышали. Но в поле начинали работать чуть ли не сразу, как  на ноги вставали – хоть чем, да помогут.

А когда исполнилось Зине 16, прискакал за ней на красивом вороном коне красный командир Тихон – тут и свадьбу сыграли, и так сильно молодые любили друг друга, что везде неразлучны были.
Увёз её командир за далёкие леса на границу с Польшей – туда, где служил. Там же и война их застала – вечером танцы были в клубе, а утром задрожала земля, потемнело небо, и первым ушёл на фронт бравый командир Тихон, откуда не вернулся уже…
А Зина оказалась в концлагере, и только, видимо, могучая крестьянская природа дала ей выжить при адском труде четыре года…
Но в один из дней не выдержала, упала от истощения и подняться уже не смогла. Тех, кто встать не мог, немцы сбрасывали в яму умирать и даже больше не беспокоились – всё равно ни один из этой могилы не выберется.
А ночью подошёл к яме местный житель, тоже немец, и стал проверять – может, кто живой остался. И нашёл Зинаиду, и вытащил её из ямы, и домой к себе притащил тайно, и выходил её, выкормил, и к жизни вернул. И недалеко уже была наша победа.

А в 45-м вернулась Зина на Родину и попала под проверку «Смерша», под «фильтрацию»... А затем была Карелия, лесоповал, а потом работа уборщицей в местной больничке...
Но и это не вечно – замуж вышла, пятерых детей родила и, сколько себя ни помнит – всегда пела!.. И на работе пела, и после работы пела, и детям, и деревьям, и солнышку. А потом взяли её в Поморский хор, где она пела уже по-настоящему, для зрителей. А последние годы она пела уже в хоре ветеранов.
Вот такая баба Зина – дети, внуки, правнуки и песни. И только любовь в её глазах, и никакого уныния.